Между Европой и Азией. История Российского государства. Семнадцатый век


Поднявшись на вершину власти, Лжедмитрий оставался прост и некичлив, был нежесток и склонен к милосердию, а в гневе отходчив. К этому нужно прибавить редкостную сообразительность и феноменальные способности к обучению. Ему легко давались языки, он поражал советников знаниями и остротой суждений, а более всего широтой и масштабностью планов. Костомаров пишет, что еще задолго до победы претендент говорил русским и полякам: «Когда я с Божиею помощью стану царем, то заведу школы, чтоб у меня по всему государству выучились читать и писать; в Москве университет заложу, как в Кракове; буду посылать своих в чужие земли, а к себе стану принимать умных и знающих иностранцев, чтоб их примером побудить моих русских учить своих детей всяким наукам и искусствам».

Были у этого человека и недостатки, в конечном итоге приведшие его к гибели. По‑видимому, его ум отличался остротой, но не глубиной. Лжедмитрий не просчитывал надолго вперед, часто бывал недостаточно предусмотрителен, неважно разбирался в людях (большой дефект для правителя), легко наживал врагов. Имелись у него и обычные для его возраста, но опасные для непрочного властителя слабости: чрезмерная чувственность и безоглядная расточительность. Однако проявиться эти пороки могли лишь после победы, а в безвестности и бедности юноша поражал литовских вельмож своим достоинством и благородными манерами; именно так, по их мнению, должен был держаться принц в изгнании.

Никаких других козырей кроме красноречия и харизмы у молодого иностранца, объявившегося в восточной части польско‑литовского королевства около 1602 года, не было.

 

Путь наверх

 

Впрочем, тамошним вельможам очень хотелось поверить невероятному рассказу беглеца. Вишневецкие, Ружинские и другие приграничные магнаты издавна враждовали с Москвой из‑за спорных земель; взаимные обиды и претензии копились десятилетиями. Всякая потенциальная возможность досадить царю была кстати.

Кроме того, страна была переполнена бедными и вовсе нищими шляхтичами. У многих членов этого беспокойного, воинственного сословия не было ничего кроме сабли. Полуголодное, не годное ни к какому делу кроме драки «рыцарство» было одним из факторов вечной политической нестабильности Речи Посполитой. Готовые собраться под любое знамя, шляхтичи охотно ввязывались в какую угодно свару – особенно если она сулила добычу.

И все же Неизвестный (буду из корректности пока называть Самозванца так) далеко не сразу обзавелся влиятельными сторонниками. Первые попытки оказались неудачны.

Сначала он явился к киевскому воеводе князю Константину Острожскому, известному гостеприимством по отношению к русским православным людям (он и сам был русским и православным). Но здесь россказням бродяги не поверили и, кажется, попросту выставили его за ворота.

Тогда Неизвестный пристроился в другом хлебосольном доме, у пана Гавриила Хойского, в городке Гоща, на Волыни. Этот богатый, влиятельный дворянин был одним из вождей арианства – религиозного учения, популярного в тогдашней Польше. Должно быть, Неизвестный объявил себя сторонником секты, во всяком случае он был принят в арианскую школу. Движение польских ариан славилось вольнодумством, поощряло ученость. Полагают, что именно в Гощской школе Неизвестный научился польскому языку и начаткам латыни, прошел курс мировой истории и географии. Там же, вероятно, он набрался навыков светского общения, которые потом пришлись очень кстати, освоил искусство верховой езды и фехтования. Однако, наученный горьким опытом, панам Хойским о своем царском происхождении Неизвестный не говорил – видимо, чувствовал, что не поверят. Сам он потом рассказывал, что жил в Гоще «молча».

Нужно было искать более доверчивого патрона, и в конце концов такой нашелся в лице князя Адама Вишневецкого, приятеля Хойских. Это был человек несметно богатый и резко враждебный по отношению к Годунову, при котором русские разорили часть его владений. Судя по дальнейшему поведению князя, умом он не отличался.

Наш Неизвестный поступил к Вишневецкому на службу и, выждав удобный момент, провернул ловкий фокус: заболев и якобы готовясь к последнему причастию, открыл священнику на исповеди свою заветную тайну. Наверное, юноша хорошо знал попа, которому сделал свое признание «на пороге смерти», и не сомневался, что тот немедленно побежит к князю. Так и вышло.

Кажется, у Неизвестного имелся сообщник – некий ливонец, будто бы в 1591 году состоявший при маленьком Дмитрии в Угличе. Этот свидетель сказал, что приметы совпадают: у царевича тоже на лице была бородавка, а у правой подмышки красная родинка.

Доверчивому Вишневецкому этого оказалось достаточно. Ему было лестно, что он стал участником такого великого дела. Князь разодел высокого гостя в пух и прах, приставил к нему слуг, стал повсюду вывозить на карете с шестью лошадьми – одним словом, наслаждался всеобщим интересом и вниманием, да и сам «царевич» не подкачал: он превосходно держался, красно говорил и всем очень нравился.

Естественно, Вишневецкий сразу же сообщил о поразительном открытии королю Сигизмунду III, а сам тем временем уже начал собирать войско, чтобы идти с Дмитрием на Москву и посадить его на престол вместо узурпатора Годунова.

Однако при дворе к этой авантюре отнеслись настороженно. Всего три года назад королевство заключило с Москвой перемирие на двадцать лет и вовсе не собиралось его нарушать. У Сигизмунда и без того хватало проблем. Самый могущественный человек Польши, знаменитый Ян Замойский, канцлер и делатель королей, устроил князю Адаму выговор, написав, что подобная затея не принесет Польше ничего, кроме бесславия. Вишневецкий был вынужден отказаться от военных приготовлений и, кажется, начал охладевать к своей «игрушке».

Вероятно, эпопея Неизвестного на этом и закончилась бы, если бы им не заинтересовались иезуиты, старавшиеся не упустить никаких шансов для распространения католичества на новые страны. «Царевич» не держался за свое православие (он хорошо усвоил у ариан уроки вольнодумства) и совершенно не возражал против перехода в латинскую веру. То же он сулил сделать и со всей Русью – в его положении не следовало скупиться на обещания. Иезуиты связали покладистого претендента с папским нунцием Рангони, который уговорил короля все‑таки посмотреть на московита.

Очень нескоро, через полгода переписки, «царевича» наконец привезли в Краков, где король дал ему неофициальную аудиенцию, а месяц спустя – еще одну. По‑видимому, Неизвестному удалось произвести хорошее впечатление (он это умел), и Сигизмунд заколебался. Но ближайшие советники – канцлер Замойский и гетман Жолкевский заклинали короля не ввязываться в сомнительную авантюру.

В конце концов Сигизмунд решил занять выжидательную позицию: посмотреть, не вмешиваясь, что из всего этого выйдет.

С «царевичем» он разговаривал вежливо, но уклончиво. Выделил ему на содержание сорок тысяч злотых в год (сумма, на которую можно было содержать небольшой штат слуг, но не войско) и отправил обратно на Украину. Однако – и это главное – Сигизмунд не запретил желающим добровольно присоединиться к московскому принцу. В это время король готовился осуществить нечто вроде конституционного переворота, установив наследственную власть своей династии и ограничив права Сейма. Предвидя возмущение, он был рад возможности избавиться от какой‑то части буйной шляхетской вольницы, отправив ее за пределы Речи Посполитой. Дальше этого «адский замысел» и «гнусная польская интрига» на том этапе, видимо, не простирались.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *