Крым


Выплеснул грязную воду за борт. Кинул ведро в реку, обмотав веревку вокруг кулака. Почувствовал рывок, ведро наполнилось, неслось за бортом, не отставая от корабля, поднимая бурун. Лемехов чувствовал натяжение веревки, сопротивление воды, гигантский космический напор реки, силу корабельного двигателя. Мятое ведро было прибором, с помощью которого он исследовал вращенье земли, скорость корабля и речного потока, биение своего сердца, соединенного веревкой с необъятным мирозданием.

Подумал, что еще недавно, в прежней жизни, он был окружен приборами, которые управляли ракетами, ядерными реакторами, брали пробы кипящих металлов, измеряли микроны ювелирных поверхностей. Но ни один из этих приборов не мог сравниться с мятым ведром и веревкой, которые соединяли его с мирозданием. Он не торопился извлекать ведро из реки, наслаждаясь полнотой своего общения с миром.

Он увидел, как на палубу вышла корабельная буфетчица Фрося. Ветер давил на тонкое платье, лепил ей груди, крепкие бедра, круглый живот с выемкой пупка. Фрося переступала по палубе, свешиваясь за борт, туда, где бурлил убегавший клин волны. Приближалась к Лемехову. Ее светлые волосы поднимались легкой копной, серые глаза щурились от блеска водяных разливов.

– Ну что, Немой, трешь свою сковородку? Три, три, только до дыр не протри, а то утонем. – Фрося насмешливо морщила губы, наблюдая, как Лемехов водит шваброй вокруг таинственного, проступившего на палубе павлина. – Разве это твоя работа? Ты человек культурный, тебе головой работать, а не грязь скрести. Как ты здесь оказался? Видно, крепко тебя тряхнуло. Если бы у тебя язык во рту шевелился, многое что мог рассказать. Ну да все, кто здесь, на северах оказался, всех крепко в жизни тряхнуло.

Фрося была расположена к разговору, присела на пожарный ящик с песком. Сжимала платье коленями. Ветер выхватывал ткань, обнажал крепкие белые бедра, а Фрося снова их закрывала.

– Наш-то, Топтыгин, опять с нужным человеком водку пьет. Какой-то московский, блатной. Наш-то из него больше горючего хочет выкачать. Все какие-то квоты да квоты. Все об этом квакают. Третью бутылку пьют. Наш-то держится, он боров здоровый. А этот московский – дохляк. Шейка тощая, с палец. Усики как у крысы. И лысина желтая, натертая сыром.

Лемехов отложил швабру, слушал Фросю, прислонившись к лебедке, на которую была намотана якорная цепь.

– Сейчас третью бутылку добьют, и Топтыгин меня позовет: «Давай, Фрося, проводи гостя в каюту». Он меня, думаешь, для чего держит? Гостям в постель подкладывает. Я сперва не хотела, собиралась уйти. А куда уйдешь? На берегу нет работы. На юг ехать, деньги нужны. Ну и согласилась. Бывает, ничего мужики попадаются, симпатичные, даже подарки дарят. А бывает, противно. Ничего не может, только облапает. Заснет и сопит, как хряк. Думаешь, сейчас бы тебя подушкой придушила. Этот, с которым Топтыгин пьет, такой же червяк. Поизвивается и заснет. А ты сама себе противна.

Лемехов слушал Фросю, которая не требовала, чтобы ей отвечали. У нее не было на корабле собеседника, и она разговаривала с Лемеховым, как порой разговаривают с лошадьми, коровами или домашними котами, не ожидая, что они отзовутся.

– Ничего, потерплю. Я ведь денежки-то откладываю. Вот скоплю, и прощай Топтыгин, уеду на юг, на Кубань. У меня там дом хороший, виноград, яблони. Теплое море близко. Там меня хороший человек ждет. Любит. Мы с ним вместе в школе учились. «Выходи за меня!» А я не пошла. Он и говорит: «Буду ждать тебя всю жизнь. Красивей тебя нет». Я ему письмо написала: «Скоро приеду». Как же он обрадовался!

Лемехов видел, как обветренное, с широкими скулами лицо Фроси мечтательно озарилось, как озаряется лицо артиста, читающего стих о любви. Это озарение держалось минуту, а потом померкло. Она виновато улыбнулась:

– Не верь мне, Немой, все соврала. Нет никакого дома, ни винограда, ни яблонь. Нет теплого моря, и человека нет. Так, мечтаю и сама себе вру. А потом хоть плачь.

Великая река катила несметные воды к океану, и судьба этой женщины, и судьба Лемехова, как две крохотные капли, влеклись к полярным сияниям. Их мнимая отдельность была временна и преодолима. Они сольются в океане с другими человеческими жизнями в то целое, чем они были до своего рождения.

– У меня дочка на берегу, учится на медсестру. Я деньги для нее зарабатываю. Выучится, и мы отсюда уедем. В Воронеж, или Липецк, где потеплее. Она замуж выйдет, мне внуков родит. Я буду внуков растить, а у нее, у дочки, может, жизнь лучше моей получится.

Ветер пахнул, рванул платье, стал срывать невидимыми жадными руками. Она ловила платье, стараясь закрыть голые ноги, запахивала грудь, отнимая воротник у незримых буйствующих рук.

– А ты, Немой, если хочешь, я к тебе в каюту приду. Ты мужчина видный. Я бы к тебе прилепилась.

Фрося засмеялась и пошла по палубе, то и дело хватая подол. Словно вырывалась из чьих-то бурных объятий.

Лемехов видел, как она скрылась за железной дверью. Подумал, что за все это время, пока его кружило по дорогам и рекам, ни разу не взглянул на женщину с вожделением. Не вспомнил Ольгу, с которой, как два дельфина, ныряли в бассейн. Не вспомнил женщин, которые на краткое время кружили ему голову, а потом исчезали бесследно. Даже мысли о жене в тот упоительный, карельский, медовый месяц были теперь целомудренны, – о негасимых зорях, о волшебных озерах, о застывших малахитовых отражениях.

Фрося опять появилась. Не подходя, крикнула:

– Эй, Немой, тебя Топтыгин зовет! Хочет, чтобы ты ему строганины нарезал.

Лемехов сквозь железные переборки, пахнущие краской, соляркой, кисловатыми запахами трюма, поднялся в камбуз, где стояла закопченная плита и тускло сияли сковороды и кастрюли. Открыл помятую дверь морозильника. Заиндевелые рыбины смотрели на него золотыми глазами. Толстобокие муксуны с красными обледенелыми плавниками. Пятнистый, зеленовато-черный таймень с замерзшей струей молоки. Нельма, серебристо-голубая, с приоткрытым ртом и красными, набитыми инеем жабрами.

Лемехов вынул нельму, твердую и холодную. Положил на доску, изрезанную ножами, темную от рыбьей крови. Рыбина стукнула о доску, как камень. Лемехов кухонным ножом отсек хрустящие плавники. Ударяя сталью в рыбью башку, отделил ее от туловища. Видел, как в голове мертвенно светится глаз. Мясо на срезе было розовое. Как жемчужина, светился рассеченный позвонок.

Лемехов поставил рыбу стоймя, хвостом вверх. С силой давя на нож, стал срезать с рыбины тонкие лепестки, чувствуя, как неохотно погружается нож в ледяную плоть. Лепестки похрустывали, загибались на концах, словно стружки. Так щиплют полено, нарезая из него лучины.

Лемехов вдруг вспомнил, как в ресторане «Боттичелли» официант принес к столу на деревянном подносе рыбу сибас, обсыпанную кристаллами льда. Серебряная рыба смотрела золотым глазом, совсем как эта нельма. И сидящий рядом Верхоустин отверг принесенную рыбу, потребовал другую. Теперь, в этом замызганном камбузе, воспоминание о роскошном ресторане, о хрустале и фарфоре, официантах в костюмах венецианских дожей, – это воспоминание было случайным и лишним, не тронуло его. Не тронуло воспоминание о Верхоустине, человеке, который испепелил его жизнь, превратил ее в золу. Значит, это было угодно Творцу, и синеглазый колдун действовал не по собственной воле, а по наущению Божьему. Творец предал огню все, что могло сгореть, превратил его жизнь в прах. Но кое-что в ней уцелело. Он не знал, что именно в ней уцелело. Но оно оставалось жить, и это побуждало кружить по дорогам и рекам в ожидании встречи. С чем-то таинственным, безымянным, обещавшим воскрешение.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *