Крым


Он увидел на травяном листе черную кляксу. Она блестела, как деготь. Он тронул ее пальцем, палец поднес к фонарю, и палец был красным.

Лемехов ликовал. Зверь был подстрелен. Промчался, неся в себе пулю, брызнув густой, как варенье, кровью.

Кровь пятнала траву, темнела на листьях длинными брызгами. Брызги указывали направление звериного бега. Лемехов, чуткий, осторожный, пружиня стопами, шагал, предчувствуя близость зверя. Втягивал воздух, стараясь среди холодных лесных ароматов поймать терпкий горячий запах крови.

Внезапно фонарь стал меркнуть, почти погас, только малиновым завитком виднелась нить накаливания. Видно, сел аккумулятор. Лемехов подумал, что это лесные духи, охранявшие медведя, погасили фонарь.

Была тьма. Только в вершинах елок чуть синело ночное небо. Идти было невозможно. Стрелять, в случае появления раненого зверя, было невозможно. Нужно было поскорее возвращаться на овсяное поле, забраться на вышку и там, в безопасности, дожидаться рассвета.

Лемехов стоял, приподняв карабин, вслушиваясь в мрачную, опасную тишину леса. И вдруг почувствовал в этой тишине зияющую пустоту. Лес был пуст. Он обмелел, поредел, осел, словно из него вытек воздух, перестали пахнуть травы, хрустеть сучки, брызгать на лицо влага. Лес был мертв, из него изошел лесной дух. И Лемехов понял, что медведь убит. Пустота леса была пустотой дома, в котором лежал покойник. И эта тишина остановила Лемехова, опустошила. Вместо радости победителя и он испытал недоумение, печаль, ноющую тоску. Словно пуля его убила не медведя, а весь лес. Казалось, он слышит слабый свистящий звук, словно из его груди, сквозь прокол выходит воздух, в груди остается все меньше жизни. Он вот-вот упадет.

Он раскатал на земле коврик и лег, прижавшись головой к еловому корню. Уложил рядом ненужный карабин. Стал смотреть вверх, где едва синело небо.

Была тишина. Где-то неподалеку лежал медведь, и в его громадном, остывающем теле таилась убившая его пуля.

Лемехов лежал, вспоминая горячее алое пятно в тепловизоре, – излучение могучей жизни, которая теперь погасла. Почему-то вдруг вспомнил взлетающий истребитель, на испытаниях которого недавно присутствовал, и свой спор с министром обороны, касавшийся летных характеристик машины. Рассеянно подумал о своем заместителе Двулистикове, на лице которого постоянно держалось чуткое выражение преданности. Вспомнил свой загородный дом с зимним садом, в котором должен распуститься цветок Виктории Регии, белая, плавающая в воде звезда с золотой сердцевиной. Остро подумал об отце, пропавшем бесследно в Мозамбике, и о том, что где-то в африканской саванне среди трав есть место, на котором лежал отец, и в нем, как и в этом медведе, таилась убившая его пуля. Под закрытыми веками брызнули разноцветные бриллиантовые лучи «Державной Богоматери», которую он целовал, и он ощутил на губах чудное душистое прикосновение.

Лемехов спал, прижавшись к еловому корню в тишине застывшего леса.

Ему снился сон. Он мчится в автомобиле по весенней безлюдной Москве, с алыми тюльпанами и пышными фонтанами. Проносится под Триумфальной аркой с бронзовой квадригой. Перелетает Москву-реку. Кремль, розовый, золотой. Мягкий шелест брусчатки. Василий Блаженный, как фантастический цветок. Автомобиль сквозь Спасские ворота въезжает в Кремль и останавливается у дворца с янтарными стенами. Строй гвардейцев в старомодных киверах. Гарцуют кавалергарды на белых лошадях. Он взбегает по дворцовой лестнице, легкий, счастливый, исполненный торжества, словно его несет ликующий вихрь. Красная дорожка в Георгиевском зале с золотыми именами гвардейских полков и экипажей. Ему аплодируют. Кругом мелькают знакомые лица министров, депутатов, сановников. Лицо президента Лабазова, больное, несчастное, провожает его укоризненным взглядом. Он пробегает сквозь толпу, едва касаясь паркета, в Андреевском зале, среди обожающих взглядов, военных мундиров, клобуков и белых бород. На изящном постаменте с золочеными цветками и листьями лежит тяжеловесная, в кожаном переплете книга – Конституция, на которую из высокого окна падает аметистовый луч. И в нем торжество, вдохновение, чувство божественного величия, от которого сердце счастливо замирает. Он протягивает руку к священной книге, вносит ладонь в аметистовый луч, готовый прикоснуться к тисненой коже. И посыпается.

Рассвет висит в туманных вершинах. Он лежит на коврике среди мокрой жухлой травы. И вокруг, по листьям, еловым корням, спутанным вялым стеблям, – брызги и кляксы крови. Вся земля в крови, и коврик в крови, и ладони, которыми он шарил во тьме, – в красной липкой крови. Видно, здесь, ослабев от раны, медведь устроил свою предсмертную лежку. Брызгал вокруг бурлящей кровью.

Лемехов, лежа на предсмертном зверином ложе, видел свой вещий сон.

Он торопливо, переступая окровавленную траву, перенес коврик в сторону. Отирал руки о мокрые листья, пугливо оглядывался туда, где кровенела лежка.

Послышался лай собак. Показались егерь Максимыч и второй мужик, долговязый, небритый, с лиловой отвисшей губой.

– Ну, Константиныч, завалил Мишу. Пуля моя заговоренная, ввинтилась ему под ребро.

– Где медведь? – спросил Лемехов.

– Тут, метров двести.

Медведь лежал среди мелкого ельника, бугрясь косматой спиной. Вытянул передние лапы, положил на них голову, и глаза его были закрыты. Казалось, он спал, и в свои последние минуты больше не испытывал страдания, мучительного страха смерти. Примирился со своим уделом, кротко и безропотно принял смерть среди родных деревьев, любимых трав, крохотных предзимних цветков. На его бурой, отливавшей стеклянным блеском шерсти лежал желтый листик березы.

Лемехов смотрел на медведя и не испытывал торжества, только мучительное непонимание мира, в котором он должен был выследить и убить огромного зверя. Опустошить лес, опустошить свою душу. В ответ за это убийство увидеть кроткую звериную позу, какая бывает у спящих беззащитных детей. Это смирение в смерти. Этот малый золотой листик, при взгляде на который хотелось рыдать.

Собаки вились вокруг медведя, скулили, тонко взвизгивали, боясь приблизиться.

– Мы, Константиныч, шкуру сымем, скорняку отдадим. Тебе память. А за мясом мужиков из деревни пришлю. Тебе спасибо скажут.

Лемехов отошел, присел на поваленный ствол. Смотрел, как Макарыч и мужик с лиловой губой сдирают с медведя шкуру.

Они перевернули зверя на спину, орудовали ножами, проводя хрустящие линии от горла к паху, делали кольцевые надрезы на лапах. С треском сволакивали шкуру, ударяя в мездру кулаками, рассекая лезвиями тугие пленки. Казалось, они стаскивают с упавшего человека шубу, тот не дается, протестует, а его грубо раздевают.

Шкуру содрали и расстелили на траве, мездрой вверх. Мездра была бело-розовой, в красных прожилках, отороченная жестким мехом. Сам же медведь, липкий, красный, с литыми мускулами, был похож на окровавленного человека. На его голове с обрезанными губами блестели клыки, чернели выпуклые, полные слез глаза. Казалось, он хохочет и одновременно плачет.

Макарыч рассек медведю брюхо, вывалил кишки, извлек сердце и печень. Положил на траву, и они казались двумя мокрыми темно-коричневыми валунами. Лемехов видел, как Макарыч окровавленными руками устало отирает со лба пот. От медведя исходил парной дух, какой бывает на мясных прилавках. Собаки крутились у туши, опьянев от крови. Мужик с лиловой губой отгонял их ногами.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *