Крым


У церковной ограды сидели нищие, похожие на серые комочки тряпья, из которых выглядывали одинаковые, бурачного цвета лица. Разом потянули к нему просящие руки.

Он вошел в храм, в его смуглый сумрак, где золотился иконостас и висели лампады. Старушка извлекала из подсвечника огарки и складывала в коробку. Кто-то недвижно застыл на коленях. И сразу же, от порога, он увидел «Державную». Как бриллиант, она брызнула на него разноцветными лучами, алая, золотая, лазурная. Раскрыла руки, словно выпускала из объятий младенца, и он парил в невесомости. Лемехов с обожанием устремился к иконе, осеняя себя крестным знамением. Прикоснулся к иконе жаркими губами и горячим лбом.

Его поразил холод, исходящий от иконы. Не было таинственного благоухающего тепла и телесной нежности. Казалось, икона была плитой, прикрывавшей холодный погреб. Он молился, целовал икону, стремясь растопить холод, услышать ответный поцелуй.

Он отступил от иконы и встал на колени. Он рассказывал Богородице о своем нерожденном сыне, подносил к ней изрезанное окровавленное тельце. Рассказывал о медведе, который умирал от страшной боли, брызгая на траву кровью. Умолял простить его за жену, которая состарилась и поблекла в клинике, в своих приспущенных носках и уродливых тапочках. Каялся за старика Саватеева и за друга Двулистикова, которых унижал своим властным превосходством. Умолял простить за вероломство по отношению к благодетелю президенту Лабазову, у которого хотел отобрать власть. Стоя на коленях, он страстно просил Богородицу простить его, откликнуться на мольбу, отозваться на его поцелуи.

Поднялся, приблизился к иконе. Прильнул губами и тотчас отпрянул. Губы обжег ледяной холод. Икона покрылась инеем, сквозь который тускло просвечивал лик. Словно икона была вморожена в огромную глыбу льда, которая образовалась от его отвергнутых молитв.

Тоскуя, он выбежал из храма. Шел через двор к машине. Нищие тянули руки. Один из тряпичных комков распахнулся, и из него выскочил человек в красной засаленной куртке с мохнатым собачьим лицом. Один глаз заплыл синеватым бельмом, другой жутко мерцал рубином. Он кинулся к Лемехову, схватил его за рукав.

– Ты, Женька, черт, черт! От тебя каленым котлом пахнет! Ты Россию на куски изрубил и в котел положил! Она в котле кипит, а ты навар сымаешь! В тебе глист сидит, изо рта лезет! Я Колька Кривой, а ты Женька Поганый! Возьми денег, веревку купи и повесься! – Он тянул Лемехову железную банку с замусоленными деньгами.

Лемехов выдирался, отталкивал нищего. Убегал, слыша, как тот лает ему вослед.

Он был проклят, ему не было места среди людей. Его не гнали, не побивали камнями, а в ужасе от него убегали. Он был страшен и омерзителен для всех, с кем встречался. Для нищих, скрывавших среди рубищ свои обрубки и язвы. Для священника, переходившего церковный двор и с отвращением от него отпрянувшего. Для молодой женщины с ребенком, которая подхватила свое чадо и в панике убежала. Для водителя машины, который резко свернул в проулок. Мир отшатнулся от него, и между ним и миром зияла жуткая пустота, в которой не было воздуха, не было травы и деревьев, звезд и света. Он был черной дырой, которую проткнула в мироздании чья-то беспощадная воля. И эта отчужденность от мира порождала невыносимую боль. Он подчинялся жестокой воле, уходил от мира. Покидал его. Отступал туда, откуда был явлен в этот мир. Он стремился обратно к матери, в ее лоно, где свернется в крохотный клубочек, прижав к подбородку колени, окруженный ее теплом, ее сберегающей любовью.

Озаренный этой последней спасительной надеждой, он развернул машину и направил ее к Старо-Марковскому кладбищу, где находилась могила матери.

Кладбище было тихим, солнечным, с высокими елями, среди которых темнел мрамор, пестрели цветами могилы, редкие посетители ухаживали за цветами или сидели на лавочках за железными оградками, пребывая в благоговейной печали. В высоких вершинах, невидимые, пели две птицы, словно оповещали одна другую о появлении Лемехова. Он шел по аккуратным дорожкам, среди знакомых памятников, ожидая, когда его слабо коснется тепло. То, что исходило от матери, которая издалека слышала приближение сына.

Он миновал памятник какому-то армянину, видимо картежному игроку, который был высечен в рост на мраморной плите, и у его ног рассыпалась колода карт. Прошел мимо памятнику какому-то ветерану в военно-морской форме с наградными колодками. Ожидаемого тепла все не было, и он удивлялся, почему мать не встречает его.

Увидел знакомый крест и розовый камень с материнским именем. Над могилой пламенели оранжевые цветы распустившейся лилии. Папоротники, которые весной раскрывали свои косматые спирали, теперь превратились в зеленые пышные перья. Вся земля внутри оградки была в перистых листьях. Они слабо колыхались от ветра. Но не было тепла, не было слабого свечения в воздухе, которым мать встречала его, окружала своей нежностью и умилением.

Он вошел в оградку и сел на лавочку, стараясь не потревожить папоротники.

– Мама, это я, – тихо произнес он, ожидая услышать отклик. Быть может, она, как это бывало с ней во время болезни, задремала и не услышала его появления. – Это я, мама.

Но отклика не было. Не было тепла. Воздух был прохладный, пахнул землей, хвоей, в нем редко перекликались высокие птицы, но материнского тепла не было.

– Мам, я пришел.

Он старался ее разбудить, напоминал о себе. Напоминал, как в детстве они вышли в метро на станции «Площадь Революции», и он с изумлением рассматривал бронзовые скульптуры матросов, солдат и рабочих, их револьверы, винтовки, и темная бронза в нескольких местах сияла от множества людских прикосновений.

– Мама, это я.

Он напоминал, как вместе они шли по осенней вечереющей улице мимо ампирных чахоточных клиник, где в черных деревьях истошно кричали вороны, и мама показала ему памятник Достоевскому, горький и страшный. Безумец выбежал в больничном халате и шлепанцах под черные сплетения ветвей, с криками воронья.

– Мама, это я, Женя!

Он умолял, чтобы она проснулась, подняла свою седую голову, устремила на него свои серые любящие глаза, и он станет гладить ее усталую руку, поправлять на ногах теплый плед.

– Мамочка, это я!

Не было тепла, а был холод. Солнце скрылось, дул холодный ветер, волновал перья папоротников. Начинался дождь. Мать не принимала его. Отдалилась от него. Чуралась его. Не пускала под свой сберегающий покров.

Он звал ее:

– Мама, мама!

Рыдал, и тяжелый дождь бил его сквозь еловые ветки, и от могилы исходил ледяной холод.

Глава 29

Он вел машину почти вслепую, плутал среди поселков, утыкался в тупики, и вдруг очутился в лесном массиве, перед бетонными брусками, которые преграждали въезд на лесную дорогу. Сама дорога, покрытая голубоватым асфальтом, уходила вдаль, и на ней по-стрекозиному вспыхивали спицы велосипедистов. Лемехов узнал эту дорогу. Еще недавно, весной, он гулял здесь вместе с Верхоустиным, и тот рассказывал ему о таинственном ордене «Желудь», который должен был составить глубинную мощь партии «Победа». Тогда дорога была окутана сиреневой дымкой, на обочине в зеленоватой воде плавали бирюзовые лягушки, цвели ивы, и гудели в золотых цветах шмели. Теперь огромные зеленые дубы во всей красоте могучей листвы обступали дорогу. Лемехов, чувствуя, как неясные силы влекут его на эту дорогу, переступил бетонные бруски и двинулся в светлой просеке.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *