Надпись


– Но вы же сами добиваетесь встречи с Юрием Владимировичем? Неужели для того, чтобы все это ему сказать? – с возмущением произнес Гришиани.

– Пусть ответит наш кремлевский эскулап: в каком состоянии находится почка Юрия Владимировича? К моменту, когда КГБ достигнет вершины власти, почка Андропова перестанет существовать. Реформы под контролем КГБ – это огромный сливной бачок, куда сольют страну…

Он вдруг смолк, обмяк. Бессильно ссутулил плечи, опустил веки на красные бычьи глаза. Казалось, что он упадет со своей кушетки на пол. Его оставили в покое, старались не замечать. Говорили о пустяках.

– Вот молится еврей, – рассказывал анекдот Исаков. – «Господи, дай мне смерти!.. Хочу смерти, Господи!.. Господи, смерти прошу!.. Не для себя прошу!..»

Все хохотали. Стали собираться. Устремились в прихожую, разбирая плащи и пальто. Осоловевший Стремжинский обнял Марка, безнадежно тряхнул руками, вывалился на лестничную площадку.

– Пора и нам, – сказал Андрей, тихо улыбаясь Коробейникову. – А то как в «пекинской опере». Стремжинский играет куклу Стремжинского.

Коробейников оценил тонкую, незлую иронию Андрея, еще раз убеждаясь в его мягкости и интеллигентности.

– Леночка, вызови мне такси, – попросил жену Марк. – Через сорок минуту и мне на Ленинградский вокзал.

– У меня есть машина, – неожиданно для себя сказал Коробейников. – Если не возражаете, я вас довезу.

– Прекрасно! – воскликнул Марк. – С удовольствием воспользуюсь вашей машиной.

31

Марк облачился в модное длинное пальто, повязал малиновый шарф, легкомысленно и изящно надел на пышную шевелюру модный берет. Накинул через плечо ремень дорожной сумки, вальяжный, элегантный, напоминающий художника. Елена поправляла ему шарф, укладывала под берет непослушную седую прядь. Они вдвоем почти не замечали Коробейникова. Опускаясь в лифте, нежно прижались друг к другу. Коробейников правил «Строптивой Мариеттой», в зеркало наблюдая, как они разговаривают на заднем сиденье, смеются, касаются друг друга плечами, словно молодожены, не успевшие наговориться и насытиться друг другом.

Площадь трех вокзалов в этот ночной час продолжала сверкать, вспыхивала фарами, зелеными и синими искрами проходивших трамваев, желтым пунктиром текущей по мосту электрички. Кишела темной толпой. Справа громоздился золотой мозаичный терем Казанского вокзала, от которого поезда уходили за Урал, в рыжие пески Средней Азии, в туманную голубизну Тихого океана. Казалось, из него на площадь валят смуглые, косоглазые толпы, тюбетейки, бурнусы, стеганые халаты, цокают ослики, скрипят арбы, качают головами величавые верблюды.

Ярославский вокзал напоминал перламутровую раковину, привезенную с северного побережья полуночных морей. Сказочный, изразцовый, казался театральной декорацией из «Садко» и «Хованщины». Если заглянуть под его своды, то увидишь бородатых бояр в соболях и драгоценных каменьях, стрельцов в красных кафтанах, монахов в клобуках и мантиях, царя в пышной ризе: картинно опираясь на посох, поет знаменитую арию, прижимая к груди руку в перстнях.

Ленинградский вокзал был частью Невского проспекта, начинавшегося в Москве. Шагни на ступени, пройди сквозь сутолоку пассажиров, носильщиков, нарядных морских офицеров, интеллигентных стареющих женщин с печальными, поблекшими, сугубо ленинградскими лицами, и по другую сторону откроется великолепный проспект, дворцы на Фонтанке, в сиреневой дымке туманная золотая игла.

На перроне стояла «Красная стрела», умытая, холеная, с глазурованным блеском готовых тронуться вагонов. Пахло сернистым дымом каменного угля. Татары-носильщики катили груженные чемоданами тележки, блестели бляхами, гортанно переговариваясь на ходу.

Отыскали нужный вагон. Марк, поглядывая на вокзальные часы, давал жене последние наставления:

– Должны позвонить из Комитета защиты мира. Скажи, что состав делегации я утвердил, пусть сообщают в Копенгаген… – Елена кивала как исполнительная секретарша, готовая выполнить указания шефа. – Если позвонят из Общества дружбы, пусть не созывают собрания до моего возвращения. А то опять не тех, кого нужно, назначат… – Елена понимающе кивала, посвященная в дела мужа жена, единомышленница и помощница. – Если пришлют приглашение из Театрального общества, позвони кому-нибудь в «Современник». Скажи, что положительную рецензию я заказал…

– Все сделаю, – успокаивала его Елена, поправляя на груди Марка шарф, чтобы не продул холодный сырой ветер.

– Ну а вы, мой друг, – обратился Марк к Коробейникову, – подумайте над моим предложением. Вернусь через пару дней, и, если вы согласны написать «красный акафист», я соединю вас с редактором, который отвечает за трансляцию с Красной площади.

Буду думать, – ответил Коробейников, видя, как дрогнула стрелка в желтом циферблате часов, как стайка морячков потянулась к соседнему вагону, цепляясь за поручни. Проводник в черной шинели равнодушно смотрел на сцену расставания:

– Через минуту отправление. Пассажирам занять места в вагоне.

– До свидания! – Марк притянул к себе Елену, быстро, сладостно целуя ее в губы. – До скорого! – по-товарищески кивнул Коробейникову и грузно, с изяществом пожилого маститого мэтра, шагнул в вагон. Через минуту появился в желтом запотевшем окне, снимая берет, разматывая шарф.

Поезд беззвучно, мягко тронулся, медленно поплыл. Окно сместилось. В нем Марк прикладывал ладони к груди, посылал воздушные поцелуи. Елена шла вслед за вагоном, удаляясь от Коробейникова. Все быстрей и быстрей, ускоряя шаг, попадая в свет фонаря и снова погружаясь в тень. Остановилась, обращенная лицом к удалявшемуся поезду, к красному хвостовому огню, который, словно сочная ягода, катился над блестящими голыми рельсами. Еще пахло едким дымком. Мимо носильщики толкали пустые тележки. Провожающие покидали перрон. Елена стояла в отдалении под фонарем спиной к Коробейникову, провожая далекую красную ягоду.

Он медленно приблизился, глядя на металлические белые рельсы, убегающие далеко, в туманную тьму, из которой светили низкие фиолетовые огни, как глаза изумленных животных. Елена медленно оборачивалась, и он совсем близко, под фонарем, увидел ее бледное лицо, худое, лихорадочное, с дрожащими губами, темными, сверкающими глазами.

– Ну что? – глухо произнесла она.

Изумляясь этому глухому, без переливов, страстному голосу, он захотел тут же, на перроне, у всех на виду, обнять ее, поцеловать. Закрепить этим грубым, напоказ, поцелуем свое на нее право, отобрать ее у исчезнувшего в вагоне Марка, отделить от блестящей колеи, по которой еще совсем недавно, отражаясь, уплывал красный огонь. Понял, что все это время, все эти суматошные дни, весь продолжительный, наполненный разглагольствованиями вечер, страстно ее желал, ревновал, по-звериному, чутко ждал, когда она останется одна, будет принадлежать ему одному, нераздельно. Взял ее крепко под руку, повлек по перрону.

Молча, не глядя друг на друга, поднялись в лифте. Вошли в прихожую. В гостиной горел свет, стояли сдвинутые с места кресла, тележка с бутылками. На паркете, усыпанные пеплом, оставались пепельницы. Под люстрой витал дым, храня обеззвученные голоса, изреченные мысли, тени тех, кто еще недавно наполнял дом.

Слепо совлекали с себя плащи, роняя их тут же, около вешалки. Елена шагнула к затворенной двери в спальню, включила свет. Коробейников жадно, дерзко ступил в розовое пышное пространство, сверкающее зеркалами, с просторной шелковистой кроватью, в запретный, заповедный, с волнующими запахами мир, о котором помышлял с греховной, сладостной неотступностью. Раздевались, отворачиваясь друг от друга. Задыхаясь, сбрасывая рубаху, расстегивая ремень, он видел в зеркалах ее отражение, бесконечно повторяемое, уходящее вдаль, открывающее со всех сторон ее белизну, полные, в наклоне, груди, изогнутый гибкий желоб спины, на которую хлынули распущенные волосы, ее сильные, с округлыми коленями, переступающие ноги, оставляющие на ковре легкий ворох белья. Она повернулась к нему, яркая, ослепительная, с блестящими сине-зелеными глазами, словно появилась из розового тумана и стеклянного слепящего света. Он шагнул, обнимая, чувствуя тепло, мягкость, благоухание великолепного, принадлежащего ему тела, и они упали в глубину необъятной кровати, на шелковое покрывало, проваливаясь в розовые волны. И он ослеп и задохнулся. И хрустали, стекло, шелковое покрывало, душный горячий воздух, рассыпанные волосы вокруг кричащего, с искусанными губами, лица взорвались ослепительным взрывом, как взрывается гибнущее мироздание, расшвыривая длинные сверкающие осколки Вселенной, разбрызгивая млечную плазму. В центре взрыва открылась зияющая пустота, сквозь которую просачивалась исчезающая, бурлящая молния.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166 167 168 169 170 171 172 173 174 175 176 177 178 179 180 181 182 183 184 185 186 187 188 189 190 191 192 193 194 195 196 197 198 199 200 201

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *