Светлый путь в никуда


– Читала, Клавдия Кузьминична. Но я…

– Нет, ничего пока не говорите. И хорошо, что признались. Значит, вы в курсе, какое ко мне теперь отношение. И в самиздате еще не раз прочтете. Разные там мемуары, воспоминания про «большой террор» и про меня. А мне тогда было восемнадцать лет. Когда вы родились, Фирочка, я сидела в «Крестах». И я потеряла своего первенца там, – Первомайская руками обхватила свой необъятный живот. – Нет, нет, снова ничего не говорите. Слушайте. Я когда‑нибудь расскажу вам всю правду. Как оно все было на самом деле тогда со мной. Когда мы лучше узнаем друг друга. И я поверю в вас.

– Клавдия Кузьминична, я… Я всегда… не сомневайтесь!

– Соловей‑то все поет. Ишь, разбойник, – Первомайская двинулась по «светлому пути» дачной аллеи в «Московский писатель», ведя за собой ошеломленную Эсфирь. – И джаз утесовский ему не помеха. Мне бы тогда эту птичку‑певунью, когда я смерть вот как вас видела. Нет, не прилетел ко мне соловушка. Это все лживые сказки, Фирочка. Добро редко побеждает зло. А вы, девочка, наверное, здесь у нас на больших дачах себя как в кино чувствуете?

– Да, Клавдия Кузьминична! Я поверить не могу, что все эти люди… Артисты, писатели…

– Босоножки какие у вас миленькие. Синенькие. Импортные?

– Чешские. С подругами четыре часа в ГУМе в «Обувь» стояли.

– Надо вас приодеть.

В этот момент на перекрестке дачной аллеи остановилась «Волга» – такси. Из него вышла худенькая невысокая женщина в прекрасно сшитом, явно заграничном костюме из твида, с изящной сумочкой в тон светлых туфель. Пожилая, но такая вся из себя…

Эсфирь снова восторженно ахнула и, забыв о приличиях, толкнула Первомайскую локтем.

– Это же сама… Я сплю?!

По дачной улице от них удалялась Любовь Орлова. Она видела Первомайскую, но не кивнула ей, не поздоровалась – напротив, как‑то суетливо и быстро отвернулась. И даже хотела вроде как снова сесть в такси, но машина уже разворачивалась.

Орлова шла по дачной улице. Клавдия Первомайская смотрела ей вслед.

– Как простая. На такси после спектакля в Моссовета. Скромненько так, ненавязчиво… Чтобы личного шофера не заставлять долго ждать. Чтобы в театре потом судачили – какая она демократичная баба. Как заботится о своей прислуге. Вот уж кто, Фирочка, вечно лицемерил. Лжет и роль играет даже тогда, когда ее никто не видит. Остановилась не у ворот дачи, а здесь, у канавы – вечерний моцион перед сном. Вечная молодость. Она помешана на этом. А самой уж на седьмой десяток. Меня с той самой публикации в газете в упор не видит. А ей ли меня презирать? Вот уж кто служил, так служил власти. И лично Ему. Усатому. Сколько она для его славы сделала, никто не сделал. И всегда знала, с какой стороны хлеб маслом намазан. А сейчас, в оттепель, – лицо Первомайской скривилось от отвращения, – вроде как и они с муженьком‑режиссером ни при чем. Словно и не было фильма «Светлый путь» и пропаганды борьбы с врагами народа. Поселок‑то наш в честь этого фильма назвали. Фактически строили для нее. И там, наверху, хотели, чтобы она жила здесь, в «Светлом пути», а она не захотела. Они дачу за канавой построили, в «Московском писателе». Игнорирует меня. Ничего. Я не в претензии. Может сколько угодно тешить гордыню – в одном она никогда не сравнится со мной. В этом – самом главном, – Первомайская нежно и любовно погладила свой живот. – У нее никогда не было детей. А у меня будет ребенок. Пусть я выгляжу как толстая старуха в свои сорок пять, но я ребенка рожу. Думаю, это будет девочка… меня наизнанку токсикоз выворачивал пять месяцев – говорят, это потому, что девчонка там внутри. И я буду ее очень любить. Я себе давно еще поклялась, Фирочка. Я буду очень любить своего ребенка. А у этой вашей Любови Орловой, попомните мои слова, все, все расточится в прах. И эта ваша оттепель – она не надолго. Этой оттепели конец скоро – все признаки налицо. Суд‑то этот в Ленинграде над мальчишкой‑тунеядцем, что возомнил себя поэтом от бога… Как фамилия‑то его… Бродский, что ли? Так вот суд – это знак. То время уже прошло. Наступают новые времена. И мы еще посмотрим, Фирочка…

А юная Эсфирь в этот миг смотрела на удаляющуюся Любовь Орлову. Она слышала слова своей работодательницы смутно.

В свои двадцать пять она старалась пропускать все это мимо себя. Мимо ушей. Все это казалось таким неважным. Таким старомодным. Несовременным.

Ее больше занимало – кого из великих знаменитостей она еще сможет встретить здесь, на аллеях «Светлого пути» и «Московского писателя». Она полагала, что вытянула по жизни свой счастливый билет.

 

Глава 2

«Светлый путь»

 

13 сентября. Внуково. Наши дни

 

Первое тело они увидели в гостиной. Женщина лежала на боку на ковре у дивана в странной, словно «сломанной» позе – одна нога согнута, поджата, другая вытянута, руки широко раскинуты, словно в агонии она пыталась уползти, но сил не хватило.

– Это ее дочь, – сказал эксперт‑криминалист. – Три огнестрельных ранения: в спину в области левой лопатки, в плечо сзади и в затылок. Стреляли сзади с расстояния в два‑три метра, скорее всего, от дверей. Она, возможно, даже не успела увидеть убийцу.

Полковник Гущин стоял посреди гостиной. Оглянулся на дверь – за ней большая терраса с садовой дачной мебелью. Именно там, на террасе, были те двустворчатые старые, почти антикварные, белые двери – взломанные, выбитые снаружи. На которые все в опергруппе обратили особое внимание.

Катя – Екатерина Петровская, криминальный обозреватель Пресс‑центра ГУВД Московской области – к телу не приближалась, ей одного хотелось – выбраться из этого дома как можно скорее. Но осмотр только начался. И она ведь сама изъявила желание приехать сюда, во Внуково, в этот знаменитый дачный поселок, в погоне за громкой сенсацией.

И вот эта громкая сенсация накрыла ее с головой, как волна – удушьем и спазмом, тошнотой и страхом.

Катя радовалась лишь одному – крови в гостиной мало. Такие чистые огнестрельные раны. Но она не знала, что ждет ее в других комнатах этого страшного дома.

А начиналось все так необычно и позитивно.

Еще вчера – в пятницу – в обеденный перерыв в Главке шеф криминального управления полковник Гущин вдруг позвонил Кате на мобильный и попросил зайти. Они давно не виделись. По главковским сплетням Катя знала, что Гущин брал двухнедельный отпуск не для поездки на отдых, а в целях окончательного оформления развода с женой, с которой не жил уже много лет, имея взрослого сына на стороне. Однако во вторую семью к старинной любовнице после развода полковник не откочевал, предпочтя новый, уже абсолютно свободный холостяцкий образ жизни в недавно купленной квартире где‑то в спальном районе. Обо всем этом взахлеб сплетничали в Главке. И Кате, конечно же, было интересно.



Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *