Сальватор. Том 1


– О, государь! Умоляю вас об этой милости!

– Если бы преступление, в котором обвиняют вашего отца и за которое он осужден, касалось только меня, если бы он посягал лишь на мою власть – словом, если бы это было политическое преступление, покушение на государственное благополучие, оскорбление величества или даже покушение на мою жизнь и я оказался бы ранен смертельно, как мой несчастный сын был ранен Лувелем, я сделал бы то же, что и мой умирающий сын, – из уважения к вашей рясе, вашей набожности, которую я высоко ценю. И я помиловал бы вашего отца – вот что я сделал бы перед смертью.

– Ваше величество! Вы так добры!..

– Однако дело обстоит иначе. Товарищ прокурора отклонил обвинение в политическом преступлении, а вот обвинение в краже, похищении детей и убийстве…

– Сир! Ваше величество!

– Я знаю, как больно слышать такое. Но раз уж я отказываю, я должен хотя бы объяснить причины своего отказа…

Обвинение в краже, в похищении детей, в убийстве снято не было. Из этого обвинения следует, что угроза нависла не над королем, не над государством, не над величеством или королевской властью – задеты интересы общества, и отмщения требует мораль.

– Если бы я мог говорить, государь!.. – заламывая руки, вскричал Доминик.

– Эти три преступления, в которых ваш отец не только обвиняется, но и осужден, – осужден, потому что есть решение присяжных, а суд присяжных, дарованный Хартией французам, это непогрешимый трибунал, – итак, эти три преступления – самые низкие, самые подлые, самые, так сказать, наказуемые: за любое из трех можно угодить на галеры.

– Ваше величество! Смилуйтесь, не произносите этого страшного слова!

– И вы хотите… Ведь вы пришли просить меня о помиловании своего отца…

Аббат Доминик пал на колени.

– Вы хотите, – продолжал король, – чтобы я, отец своим подданным, употребил свое право помилования, чем обнадежил бы преступников, вместо того чтобы отправить виновного на плаху, если бы, разумеется – к счастью, это не так, – у меня было право казнить? Вы же, господин аббат, известный заступник для тех, кто приходит к вам исповедаться; спросите же свое сердце и посмотрите, смогли ли бы вы найти для такого же большого преступника, коим является ваш отец, другие слова, нежели те, что продиктованы мне свыше: я прошу Божьего милосердия для мертвого, но обязан свершить справедливость и наказать живого.

– Государь! – вскрикнул аббат, позабыв о вежливости и официальном этикете, за которым строго следил потомок Людовика ХГУ. – Не следует заблуждаться: сейчас не сын с вами говорит, не сын просит за своего отца, не сын взывает к вашему милосердию, а честный человек, который, зная, что другой человек невиновен, вопиет: «Уже не в первый раз людское правосудие совершает ошибку, ваше величество!» Сир! Вспомните Каласа, Лабара, Лезюрка! Людовик Пятнадцатый, ваш августейший предок, сказал, что отдал бы одну из своих провинций за то, чтобы в период его правления Калас не был казнен. Государь! Сами того не зная, вы допустите, чтобы топор пал на шею невиновного; именем Бога живого, сир, говорю вам: виновный будет спасен, а умрет невиновный!

– В таком случае, сударь, – взволнованно произнес король, – говорите! Говорите же! Если вы знаете имя виновного, назовите его; в противном случае, бездушный сын, вы – палач и отцеубийца!.. Ну, говорите, сударь! Говорите! Это не только ваше право, но и обязанность.

– Сир! Долг повелевает мне молчать, – возразил аббат, и на его глаза впервые за все время навернулись слезы.

– Если так, господин аббат, – продолжал король, наблюдавший результат, не понимая причины, – если так, позвольте мне подчиниться приговору, вынесенному господами присяжными.

Он начинал чувствовать себя оскорбленным тем, что ему представлялось упрямством со стороны монаха, и знаком дал понять аббату, что аудиенция окончена.

Но несмотря на властный жест короля, Доминик не послушался, он лишь встал и почтительно, но твердо произнес:

– Государь! Вы ошиблись: я не прошу или, вернее, уже не прошу о помиловании отца.

– Чего же вы просите?

– Ваше величество! Прошу вас об отсрочке!

– Об отсрочке?

– Да, государь.

– На сколько дней?

Доминик задумался, потом проговорил:

– Пятьдесят.

– По закону осужденному положено три дня на кассацию, а на обжалование – сорок дней.

– Это не всегда так, сир; кассационный суд, если его поторопить, может вынести приговор в два дня, а то и в тот же день; и, кстати сказать…

– Кстати сказать?.. – повторил король. – Договаривайте.

– Мой отец не собирается кассировать решение присяжных.

– То есть, как?

Доминик покачал головой.

– Стало быть, ваш отец хочет умереть? – вскричал король.

– Во всяком случае, он ничего не будет предпринимать для того, чтобы избежать смерти.

– Значит, сударь, правосудие свершится так, как ему положено.

– Ваше величество! – взмолился Доминик. – Именем Господа Бога прошу оказать одному из Его служителей милость!

– Хорошо, сударь, я готов это сделать, но при одном условии: осужденный не будет вести себя вызывающе по отношению к правосудию. Пусть ваш отец подаст кассационную жалобу, и я посмотрю, заслуживает ли он помимо трехдневного срока, положенного ему по закону, сорокадневной отсрочки, которую милостиво предоставляю я.

– Сорока трех дней недостаточно, ваше величество! Мне нужно пятьдесят! – решительно возразил Доминик.

– Пятьдесят? На что они вам?

– Мне предстоит долгое и утомительное путешествие; затем я должен буду добиться аудиенции, что очень нелегко; наконец, я попытаюсь убедить одного человека, и то окажется, возможно, так же нелегко, как убедить вас, государь.

– Вы отправляетесь в долгое путешествие?

– Мне предстоит проделать триста пятьдесят лье, ваше величество.

– Вы пройдете этот путь пешком?

– Да, сир, пешком.

– Почему? Отвечайте!

– Именно так путешествуют паломники, добивающиеся высшей милости: обратиться с просьбой к самому Богу.

– А если я оплачу расходы на это путешествие, если дам вам необходимую сумму?

– Ваше величество! Оставьте лучше эти деньги для милостыни. Я дал обет пройти это расстояние, и пройти босиком.

– А через пятьдесят дней вы обязуетесь доказать невиновность своего отца?

– Нет, государь, обещать я не могу. Клянусь королю, что никто на моем месте не мог бы взять на себя подобное обязательство. Но я уверяю, что если после путешествия, которое я намереваюсь предпринять, я не смогу заявить о невиновности своего отца, я смирюсь с приговором людского суда и лишь повторю осужденному слова короля: «Я прошу для вас Божьего милосердия!»

Карла X снова охватило волнение. Он взглянул на аббата Доминика, на открытое, честное лицо монаха, и в его сердце вселилась вера в правоту Доминика.

Однако против воли – как известно, король Карл X не имел счастья всегда оставаться самим собой, – несмотря на огромную симпатию, которую внушало королю лицо благородного монаха – лицо, отражавшее его душу, – король Карл X, словно для того, чтобы набраться сил против доброго чувства, грозившего вот-вот захватить его, в другой раз взялся за листок, лежавший у него на столе, – тот самый, в который он заглянул, когда лакей доложил об аббате Доминике. Он бросил торопливый взгляд, и этого оказалось довольно, чтобы отогнать доброе намерение:


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98 99 100 101 102 103 104 105 106 107 108 109 110 111 112 113 114 115 116 117 118 119 120 121 122 123 124 125 126 127 128 129 130 131 132 133 134 135 136 137 138 139 140 141 142 143 144 145 146 147 148 149 150 151 152 153 154 155 156 157 158 159 160 161 162 163 164 165 166

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *