Крым


Лемехов отправлялся в Сирию узнать истинные потребности сирийских зенитчиков и способствовать увеличению военных поставок.

Но помимо этой очевидной цели, он преследовал еще одну. Хотел воочию увидеть войну. Хотел понять стихию, которая питала его деятельность, объясняла его нескончаемые труды. Хотел оказаться среди смертей и опасностей, которые рождало оружие. Оказаться целью, по которой били автоматы. Сесть в боевую машину пехоты, по которой стрелял гранатомет. Оказаться на боевом вертолете, ускользающем от инфракрасной ракеты. Как сказал Верхоустин, «услышать лязг пуль по броне». Он хотел стать президентом России, который изучал проблемы безопасности не в бункере Генштаба, а на усыпанной осколками земле, под очередями пулеметов.

Теперь, накануне поездки, его томили предчувствия. Ему казалось, что эта неведомая война издалека, через моря, пустыни и горы, протягивает к нему свои огромные, жилистые руки, перевитые синими венами. Влечет к себе слепо и неуклонно. Отрывает от дома, от любимого многоцветного светильника, от оранжереи с любимыми деревьями и плавающим белоснежным цветком. Эти руки не имеют туловища, а исходят прямо из разгромленных городов, сгоревших броневиков, бегущих по дорогам погорельцев. И там, среди развалин, на каком-нибудь разорванном тюфяке сидит бородач с автоматом, и в этом автомате уже находится пуля, которая сразит Лемехова. И эта далекая неясная война будет его первой и последней войной.

Предчувствия не были страхом, а ощущением чьей-то таинственной воли, которая вовлекает его в темную воронку судьбы. Эта воронка обнаружилась внезапно, среди честолюбивых и возвышенных замыслов, ослепительного взлета. Будто кто-то скрывал ее до времени, маскировал пленительными образами. И вдруг она появилась, как темный омут, из которого тянутся к нему медлительные щупальца с присосками, влекут в смерть.

Он вспомнил, как отец уезжал в свои военные командировки, в Анголу, Мозамбик, Эфиопию. Как снаряжала его мать, и в глазах отца появлялось печальное, обреченное выражение. Мать целовала эти печальные глаза и плакала.

Теперь Лемехов понял эту печаль. Отец, как и он теперь, томился дурными предчувствиями. Одно из них сбылось у желтой реки Лимпопо.

Лемехов доставал из-под рубахи нательный серебряный крест, целовал, молил, чтобы пуля, дремлющая в автомате бородача, его не настигла.

Ночь перед отъездом он провел с Ольгой. Они ужинали вдвоем. В оранжерее любовались белым цветком Виктории Регии, следя за скольжением таинственных рыб. Ольга играла на флейте свой новый ноктюрн, который посвятила ему. Лемехову казалось, что музыка похожа на медленно отекающий мед, на перламутровые переливы розовой раковины.

В спальне они растворили окно и лежали в изнеможении, глядя на туманные весенние звезды.

– Я тебя умоляю, не уезжай. Ты можешь отменить эту ужасную поездку?

– Не могу, я должен ехать.

– Найди какой-нибудь повод. Сошлись на болезнь, на что угодно. Только не уезжай.

– Все решено, я завтра еду.

– Поверь моему предчувствию. Будет плохо. Будет ужасно. Тебя убьют.

– Я вернусь через несколько дней.

– Там война, там зверство. Там свирепые, жестокие, неумытые палачи. Убивают детей, насилуют женщин. Я видела отрезанные головы. Тот, кто тебя посылает, желает твоей смерти. Умоляю, останься.

– Не отпевай меня. Я живой. Через несколько дней мы будем так же лежать, твой локоть в темноте будет так же светиться. Под окном расцветет твой любимый сиреневый куст.

– Ты обещал, что мы весной поедем во Францию. Будем плавать на яхте. Пить чудесное вино. Ходить на приморские рынки. На прилавках, среди кусочков льда, лежат диковинные глазастые рыбы, розовые осьминоги, пахнущие морем устрицы. Мы поедем на автомобиле в Париж, будем любоваться картинами Ренуара и Матисса. У собора Нотр-Дам, на берегу Сены я сыграю тебе на флейте мой ноктюрн. Ведь ты обещал.

– Все так и будет. Вернусь, и поедем во Францию.

– Сегодня днем я ходила в церковь, поставила свечу перед образом Николая-угодника. Чтобы он тебя защитил. Ты думай обо мне. Каждую минуту думай, и эта мысль тебя сбережет. Тебя не захватят в плен эти ужасные бородачи. Тебя минует пуля, минует болезнь. Думай обо мне.

– Я думаю о тебе каждую минуту.

– Мы должны быть вместе. Я люблю тебя. Мне кажется, я мечтала о тебе с самого детства. Ждала тебя, и ты пришел. Хочу, чтобы мы не расставались. Чтобы у нас была семья, были дети. Хочу посвятить тебе всю мою жизнь.

– Люблю тебя.

Она наклонилась над ним. Обрушила ему на лицо душистые волосы. Целовала его, а он, задыхаясь от ее поцелуев, закрыл глаза. Видел тонкую свечу, которую она поставила в серебряный подсвечник, и голубей, взлетающих над Сеной у Нотр-Дам-де-Пари, и какую-то светлую, могучую реку, уходящую с земли в небеса.

И наутро, когда они расстались, предчувствия не оставляли его. Он испытывал необъяснимую тоску, словно кто-то не пускал его, отговаривал. Но он побеждал свою слабость, как побеждал ее когда-то отец. Подъезжала к дому черная «Волга», они с матерью провожали отца. Видели, как за стеклом исчезает отцовское лицо.

Лемехову захотелось перед отъездом на «неведомую войну» побывать на могиле матери, получить от нее напутствие.

Старо-Марковское кладбище находилось по пути в Шереметьево. Он оставил охрану у кладбищенских ворот, углубился в тишину высокого просторного бора, среди которого укрылось кладбище. Оно было прибрано, ухожено, словно за ним присматривал любящий садовник. Вымощенные плиткой дорожки. Клумбы с весенними цветами. Вазоны с пышными растениями. Мраморные памятники, похожие на домино. Деревянные кресты с бронзовыми иконками. Лемехов шел по дорожке, вдыхая запах хвои, слыша в гулкой высоте среди вершин пение одинокой птицы.

Увидел знакомую могилу с розовым камнем и деревянным крестом. Начертанное материнское имя сначала испугало его, а потом наполнило радостным нежным волнением. Словно мама незримо присутствовала здесь, ждала его, восхитилась его появлению.

Отворил калитку в оградке. Вошел и сел на скамеечку под высокой елью. Подумал, что мама так любила эти лесные ели, так умилялась лесным цветам, так восторженно прислушивалась к пенью лесных птиц. Теперь все это было у нее, она встречала его среди милой ее сердцу природы. Воздух тихо светился, то ли от неяркого солнца, то ли от незримого присутствия мамы.

На могиле тянулся вверх, был готов распуститься цветок с оранжевым бутоном. На кресте повисла упавшая хвойная веточка. Из земли пробивались папоротники, свернутые в мохнатые спирали, которые скоро превратятся в резные перья.

Лемехов сидел на скамеечке, и ему казалось, что мама сидит с ним рядом. Они оба смотрят на крест, где начертано ее имя.

Он вдруг вспомнил, как в раннем детстве она играла с ним. Шевелила под одеялом пальцами ног, и он, как котенок, бросался на это шевелящееся одеяло. Вспомнил, как она учила его мыть уши, проникая во все извилины ушной раковины. Вспомнил, как читала книгу о старом Петербурге, своем любимом городе, где познакомилась с отцом. И позже, гуляя вдоль каналов, он любовался отражением фонарей, останавливался перед колоннадами и дворцовыми решетками, смотрел, как дрожит на невской воде зыбкое золото иглы. Всегда вспоминал маму, молодую, прекрасную, читающую малиновый томик о старом Петербурге.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *