Кот


 

Да.

Я что-то плохо себя чувствую.

Недомогание у меня.

Видимо.

Они все время говорят. Эти люди.

Они трындят, тарахтят.

Они занудствуют.

А я вот не могу от этого. Я болею. Я заражаюсь их косноязычием.

Вы заметили, как я теперь строю фразу – «а я вот не могу от этого»?

Ужас. Жуть. Умираю. Срочно.

И мне срочно нужен Наполеон. Где мой Наполеон? Где он, мой любимый убивец?

Мне требуется лечение.

Незамедлительно.

И вылечить меня можно только красивым изречением.

 

– Мой маршал, – Наполеон оказался тут как тут, – корысть и честолюбие, гордыня, властолюбие, тщеславие. Скажите на милость, что это? Правильно, мой дорогой вояка, это пороки. Человеческие пороки.

Они приводят в движение орды. Они сминают границы. Они стирают в пыль народы и царства.

Упразднение пороков истребило бы историю.

 

А с ней и весь человеческий род.

Ибо!

Добродетель вредна скелету человеческого духа.

 

Молодец. Не знаю, могу ли я хвалить Наполеона, но очень хочется.

Хочется, знаете ли, иногда потрепать по плечу великого корсиканца и сказать ему: «Милашка».

Но все это только тогда, когда он исчезает.

При нем же я чувствую себя его военачальником.

А внутри у меня струятся соки.

Это соки любви.

К Франции, конечно.

И меня все тянет крикнуть: «Да здравствует император!»

А что скажут другие призраки?

– Мой верный Эдвард! – Генрих Восьмой, как всегда, пребывает в сомнениях. – Мне кажется, в королевстве пора вводить парламент.

– Ваше величество, – заметил я, – мудрость самодержца порой выражается в его способности к самоограничению.

– Хватит болтать! – появляется его милая дочь. Она почему-то размером со спичку и вся окутана легкими облаками. – Величие нации не создается прыткими языками!

Она начинает носиться по воздуху, а я тем временем вспоминаю эпитафию на могиле великой куртизанки мадам де Бош: «В последнее время ей не моглось: она сильно чесалась».

 

И еще я вспоминаю эпитафии: «Его желания были скромны» и «Копать не строить», – он так всегда говорил.

Внезапно все призраки исчезают, и я решаю, что немного любви мне не повредит.

Только я делаю шаг в направлении любви, то есть собираюсь потереться о хозяина, как в каюту входит Юрик со стихами:

Если вас поставить раком И соски зажать в тиски, Привинтить гранату к сраке — Разлетитесь на куски. И я сейчас же испаряюсь, исчезаю в форточке, успевая в который раз подумать о государстве.

Кстати, люди, зачем мне ваше государство?

Зачем мне оно – то самое, о котором я, как мне кажется, неустанно пекусь?

Я, что, заболел неизлечимо?

Мне, что, делать нечего?

Зачем вообще коту любое государство?

Подумайте сами: кот – и государство!

Чушь какая-то.

 

 

Нет! Тайну возникновения мысли мне никогда не постичь! Это надо же: вылезаю в форточку и думаю о государстве!

Ну, может быть, государство – это то, о чем думают все, вылезая в форточку?

«Государство, – скажут мне они, покидающие насиженные места с таким очевидным неудобством, – оно ведь лелеет. Оно пестует. Оно оберегает. Да-да, именно оберегает. И поднимает по утрам, и укладывает по ночам…»

«А затем насилует и пожирает», – отвечу им я.

Мы для него (коты особенно) всего лишь пища. И оно заинтересовано в том, чтоб эта пища была здоровой. Чтоб в ней не водилось соринок, волосинок.

Чтоб ее можно было поглотить в любую минуту.

Поэтому для государства главнейшим является вопрос нравственности.

Я просто вижу, как оно это говорит: «Важнейшим для нас является вопрос нравственности!»

Я вижу все это, пронзая своим мысленным взором пространство.

И меня сейчас же блоха кусает за яйца, и я тут же ее ловлю.

Как бы я хотел, чтоб блоха всякий раз кусала государство за яйца, когда оно говорит о нравственности.

Только оно произнесло: «Нравственность!» – а блоха хвать ее, и государство уже лезет себе в промежность и каждую шерстинку норовит пропустить через свои государственные клыки.

Ведь потерять нравственность, я вам так скажу, все равно что потерять… целомудрие.

Конечно, целомудрие.

Именно целомудрие.

Всенепременнейше целомудрие.

А целомудрие в моем понимании – это… как бы все это объяснить? Целомудрие – это… м… это мудрее быть целым.

Да.

Вот как я это вижу.

После чего мне хочется прочитать стихи о государстве, недавно мною же и сочиненные:

«Калуза сирака микола пендила И клямзила пуза сикама сечи Глобала минава срадила пидила А касичи мука самона квачи Назрака! Назрака! Назракина сака! Закилала мука! Мавудава ва! И рамина сона какулава дива Ликуза пирала саники раздива Рыгала питара и бронива чи». После чего к ним хочется присовокупить стихи о родине:

«О, кали мати тука Зык! Рапа туки дука Климинора загро пала Шамини саки рап тала Трагирона выпень дила Зада вона схаминала Тук! Кифона сраки срам Кар! Пирона драки драм». И ещё о героизме:

«Тавра распендила Тыкие капы сапи И вздохахонила Лапой писара! А марыга замизная Уж Залобелила и запудила жала. Куд! Киманорные трепы заклюкать И монты затынить?! Моцаки! Пуки разъякились А шибаные раки растюнились В самую мынру Шкалы клетиру взатренили Шиба мазутина пизу растрямзила И пометурила закаметилая зесть». Да… перед настоящим искусством… даже не знаю… а лучше сказать, не ведаю… уж…

Все это лирика, конечно.

А лирика имеет отношение и к великому, и ко всякой ерунде.

 

Чего о ней думать.

Лучше думать о том, что возбуждает мое любопытство.

Вот, например, ответит мне кто-либо, почему люди собираются в каюте, где в присутствии окружающих поочередно несут всякую чушь?

– Я отвечу.

– Кто это?

– Это Дух. Я пока невидим, потому что мне сейчас лень быть видимым. Люди собираются в каюте потому, что они свободны от вахты. На вахте они по восемь часов в сутки сидят, часто в совершенном одиночестве. У них не так уж много развлечений. Поэтому, сменившись, они идут в каюту, где какое-то время просто треплются.

Что помогает им не сойти с ума. Вот послушай, что рассказывает Шурик.

 

И сейчас же стена, отделяющая нас от каюты, как будто растворилась, и я вдруг очутился совсем рядом с людьми. Их было трое: Юрик, Шурик и мой хозяин.

– Был у нас мичман, по фамилии Мамонт, – заговорил Шурик. – Его так все и звали: мамонт. А он был Мамонт. Ударение на втором слоге. У него имелась огромная вытянутая кверху голова с проплешиной, толстые губы и челюсть, которая из-за своей тяжести всегда лежала на груди.

Плеч и шеи у него совсем не было, а руки при общем росте один метр девяносто сантиметров легко достигали колен.


Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52

Похожие книги

Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *